Четыре часа утра, как известно, самое подходящее время для маленьких открытий.
Я только сейчас поняла, почему поймала от «Города» Саймака невероятно мощный катарсис на том самом пассаже про малиновку.
Ну, в первую очередь потому, конечно, что мне близок старомодный по нынешним меркам саймаковский пацифизм, который мог возникнуть только в середине прошлого века. А еще — потому, что аналогичным пассажем заканчивается «Половина неба»:
«...думать каждый день о том, что здесь нельзя жить, ни единого дня — но это всё, что у меня есть, всё, что у меня когда-либо было. Единственное здесь посреди бесконечных там и нигде.
Я выпрямился, поставил перед собой на парапет сумку. Хассель, журнал, плёнки, вспышка в футляре, пара книг и да, вот он, Magnum, не представляю, какого калибра. Я запустил руку в карман и выудил оттуда монетку. Подбросил её, разжал ладонь, посмотрел на человека с косичкой, — приставил дуло к виску и спустил курок — три раза подряд, для верности. Щёлк-щёлк, щёлк, — кто малиновку убил? Опустил пистолет, посмотрел на шерифскую звёздочку на рукояти и, размахнувшись, забросил его в Москва-реку. Я — ответил воробей.
Пистолет закачался на серой воде и медленно-медленно поплыл к Университету. В стороне, у Крымского моста, низко, протяжно загудела баржа».
Я для этого романа давно, когда у нас был соответствующий предмет в универе, рекламные афиши придумывала. Многое в нем не понимала тогда и не понимаю теперь, как в стихотворениях Бродского; он не о моем поколении, даже не о моей стране. Но сама по себе книга — ошеломительная. Обидно, что она так скверно (и так давно!) была у нас издана.
Вот я говорила сегодня с малиновкой-Лилас о том, что соавторство — оно интимнее (и нередко слаще) всех влюбленностей. Вы не телами, не мыслями, не чувствами друг в другу врастаете, а творчеством. Горалик и Львовский в свое время, наверное, вросли крепко.