Не думала, что Мартин спровоцирует меня на творчество (за исключением того случая, когда я провела несколько часов в салоне красоты, в красках представляя себе слэш про Теона и Робба — что странно для человека, слэш не читающего и тем более не пишущего), а вот. Первый тур на
Game of Thrones Drabble Fest закончен, можно открыться.
1.1.
Теон, детство. Первые дни в Винтерфелле. Тоска по дому, конфликт мировоззрений.
Он привык к тому, что волосы пахнут морем. К тому, что губы, если их облизнуть, соленые. Даже ветер в Винтерфелле был не таким, как дома. На Железных островах его порывы пронизывали насквозь, хлесткие и беспощадные, как плети. Здесь же, на Севере, он мягко забирался под одежду, ласкал кожу холодными пальцами, прокрадывался в самое нутро, свивая гнездо под сердцем. Теон, заставший последний снегопад уходящей зимы, сразу узнал цену мудрого девиза Старков. «Зима близко». Ее студеное дыхание касалось Винтерфелла даже тогда, когда в богороще, на земле молчаливых богов, зазеленели листья и проснулись цветы.
Северяне, чтобы выжить, выращивали зерно. Впервые он видел, как пробиваются из-под земли зеленые стрелы восходящего пшена.
Грейджои не сеяли.
В день, когда Теону исполнялось тринадцать, златокудрая Санса тайком сунула ему в ладонь ожерелье из старых пуговиц, споротых с пришедших в негодность платьев.
— Это тебе, — объявила она смущенно.
— Я не могу его принять, — покачал Теон головой и фыркнул, безуспешно пытаясь сдержать смех: какое нелепое украшение, сделанное руками ребенка! Затем, усмехнувшись, объяснил свой отказ: — Островитянин носит только те драгоценности, за которые заплатил железом и кровью.
— Я сделала подарки Роббу и Джону, — заупрямилась маленькая Санса. — У тебя ведь тоже... были братья?
Родрик и Марон. Да. Он помнил тычки и насмешки, какие приходятся на долю младшего сына, восстание и смуту, черную скорбь на лице отца. А потом...
Потом он позабыл о них. На всю долгую, долгую пору своего детства, теплое лето неласкового края.
Но за каждым летом — и этому Теона тоже научили Старки — следует зима.
2.2.
Тайвин Ланнистер/Джоанна Ланнистер, комментируют происходящее на турнире и обсуждают последние сплетни.
Для лорда Тайвина Ланнистера, Хранителя Запада и Десницы короля, не было тайной то, какими взглядами их провожали жители Королевской гавани. Сам он был невероятно богат, умен, хорош собой; его леди-жена отличалась редкой красотой, а нрав ее, столь выделявший Джоанну из прочих благородных девиц, мог разжечь страсть в любом мужчине. «Драгоценный камень, оправленный в золото», — сказал кто-то об их чете. Неприкрытая зависть, с которой смотрели окружающие на лорда и леди Утеса Кастерли, рождала досужие сплетни. «Сама добродетель», — шептали вслед Джоанне одни. «Порочная шлюха», — говорили другие. Тайвин позволял скупой улыбке коснуться губ. Все они были правы. Все они ошибались.
В последнее время лорду Тайвину нечасто удавалось улучить минуту для разговора с женой, и только шумный турнир, где благодаря царившему гаму даже ближайшие соседи не могли их расслышать, преподнес редкую возможность перемолвиться с ней словом. Они сидели друг рядом с другом, оба с прямыми спинами, не повернув даже голов, не встретившись глазами, и делали вид, что наблюдают за ристалищем вместе с остальными приглашенными, но чувствовали себя так, будто остались одни.
— Этот не продержится и минуты, — произнесла леди Джоанна, смерив взглядом молодого рыцаря, готовящегося к бою.
— Вы недооцениваете его.
— Заключим пари?
Тайвин усмехнулся.
— Если вы одержите верх, — леди Джоанна продолжила тем же ровным тоном, что и начала, но в уголке ее губ Тайвин поймал улыбку, — то сами выберете любую из сплетен, которую слышали обо мне. Мы найдем время... проверить ее на практике. Если же вы проиграете... Как вы вскоре сможете убедиться, я тоже знаю немало сплетен, муж мой.
— Говорите, минута? — Он в задумчивости огладил золотые бакенбарды и добавил, наслаждаясь вкусом каждого слова: — Что ж, некоторые слухи на этой неделе показались мне особенно занятными.
Впрочем, говоря откровенно, стоило признать: леди Джоанна была единственным человеком, которому лорд Тайвин, Хранитель Запада, Десница короля, не знающий равных военачальник, непобедимый Лев-Ланнистер, согласился бы проиграть.3.3.
Робб|Санса. Father figure.
— Мой отец, — говорит Робб Теону, — может победить дракона.
— Нет никаких драконов, — отвечает Теон. Он старше, и сейчас разница в возрасте между ними особенно заметна.
— Ты просто завидуешь, — заявляет Робб, ткнув его в бок. — Мой отец может захватить даже неприступный замок. А еще он один загоняет медведя, вот. И меч, и стрела его разят без промаха, понял?
Драконов, может быть, и не существует, но все же отец Робба победил его собственного, поэтому не Теону разрушать веру старшего из Старков в лорда Эддарда.
* * *
— Ты так похож на него, — шепотом произносит Санса, сжимая руку Робба на прощание. Мечты о Королевской гавани дурманят ей голову, но воспитанная девушка должна поддержать брата, и Санса без труда находит нужные слова: — Настоящий лорд.
Может быть, она вычитала их в книге. Так или иначе, Сансе известно: у настоящего лорда благородное и храброе сердце, и нет на свете такого врага, которой не склонился бы перед правителем Винтерфелла. Таков ее отец, такими вырастут ее братья. Будущей королеве даже немного жаль, что она перестанет быть Старком, когда выйдет замуж за Джоффри. Самую чуточку.
* * *
В своих покоях она не королева и даже не знатная леди, а всего лишь пленница. Дворец стал тюрьмой, отца уже нет среди живых. Она помнит его отрубленную голову, мертвые глаза. Безжалостный взмах меча, и вот не стало самого благородного, доброго, храброго человека на свете — лорда Старка из Винтерфелла. А раз так, откуда Сансе ждать спасения?
— Приходи за мной, Робб, — шепчет она. — Приходи.4.4.
Оша, Бран, «я спою тебе колыбельную, мой маленький волчонок».
В такие ночи, как эта, Брану не хочется слушать сказки. С горечью летнего ребенка он осознает, что ни одна из историй, рассказанных Нэн, не может быть правдой. Благородный воин не победит чудовище — он падет жертвой измены и предательства: ведь никто не сказал ему, что на месте одной срубленной головы вырастает две новых. Прекрасную принцессу не спасут из заточения. Храбрый сердцем бастард не станет рыцарем. Сломанный мальчик никогда не научится ходить.
В такие ночи, как эта, ветер слишком холоден, зима слишком близка. Шуршат палые листья, дыхание осени пробирает до костей. За спиной остался разрушенный замок, впереди нет ничего: только лес, только снег, только разлука.
Бран прижимается к Оше, чтобы сохранить остатки тепла. Им предстоит очередной долгий день, долгий путь, разводящий их порознь. Брану предстоит отправиться за Стену, куда зовет его черная птица, Оша и Рикон пойдут на юг. Об этом просил их мейстер Лювин, и теперь пришла пора выполнить его просьбу.
Остальные уже спят, и Бран тихонечко просит одилачую, шепчет в самое ухо:
— Расскажи мне что-нибудь. Только, — уточняет он, — не сказку.
Она понимающе усмехается:
— Не спится? Лучше я спою тебе колыбельную, мой маленький волчонок.
То была песня льда и огня, песня одичалых, подслушанная ими в ночном вое волков, песня зимы для летнего мальчика в самом начале долгой дороги. Старая волчья колыбельная. Она длилась и длилась, как бесконечная ночь, и слова ее стыли в воздухе.
Скоро Бран, принц Винтерфелла и дикий волчонок, заснул.5.5.
Мизинец/Санса, в Орлином Гнезде, темные коридоры и поцелуи.
Первый — сорванный против воли у игрушечного Винтерфелла, возведенного из снега. Игрушечный поцелуй, продолжение забавной игры, затеянной ими. Так впервые целуются, заигравшись, дети. Всё понарошку, и даже «Вы не должны», сорвавшееся с губ Сансы, звучит не по-настоящему.
Для второго после смерти леди Лизы долго не находится времени. Петир и Санса не остаются наедине, и она малодушно рада этому: теперь даже романтические сцены из любимых романов жгут румянцем ее щеки. Петир не похож на рыцаря.
Второй и третий — это отеческие поцелуи в лоб, не вызывающие подозрений у слуг, но заставляющие Сансу вспыхивать от стыда. У Алейны не было другого отца, кроме лорда Бейлиша, но Санса помнит Эддарда Старка — единственного человека, имевшего на такие прикосновения право. Петир не похож на него.
Четвертый, и пятый, и шестой — это поцелуи в неосвещенных коридорах Орлиного Гнезда, где еще длится траур. Они другие — влажные и зовущие, как темнота, окутывающая безлюдные закоулки замка. Прежняя игра закончилась, понимает Санса. И постепенно знакомится с правилами новой, хотя губы ее твердят: «Нет».
Когда приходит черед седьмого, Санса не знает, хочет ли наконец сказать «Да», и вместо этого говорит, оттягивая падение в пропасть:
— Научите меня.
Ее новая игра называется игрой престолов.
* * *Написав последний драббл, я вдруг представила вместе Мизинца и Сансу из сериала. На экране это, пожалуй, выглядело бы извращением, хотя двадцать лет разницы, по сути, не так уж много. В голове выглядит нормально. Немножечко отдает игрой в инцест, да...
Что до Робба и Теона, я почему-то эмоционально застряла на том моменте из первой книги, когда Кет видит у старшего сына на поясе настоящую сталь — в то время как Теон, наверное, носит настоящий меч уже давно. Дерево и железо. Турнирное оружие — и настоящее. А еще, конечно, разнообразные подружки Теона, которым несть числа, его несомненная искушенность в умении заводить «морских жен»... О, Мартин по-настоящему хорош в создании эмоциональных связок.
Надеюсь, далекий преемник Фрейда однажды взглянет на мои однострочники, драбблы и прочую рожденную по случаю чепуху — и не увидит стоящей за ними симптоматики. )) Я вижу — и это одновременно и забавно, и полезно, и странно.